Актриса Марина Васильева: «Сама бы я на такое не осмелилась»

Марина Васильева и Алексей Розин вместе играли в фильме Андрея Звягинцева «Нелюбовь», теперь вместе приедут в Ригу. Ничего романтического, работа и дружба: когда-то Алексей Розин был педагогом Мастерской Дмитрия Брусникина в Школе-студии МХАТ, где училась Марина, потом предложил бывшей ученице сделать спектакль «Кто убил Анну?» по роману Толстого. 27 января Марина покажет его на сцене Ģertrūdes ielas teātris. 28 января Алексей там же даст мастер-класс по сторителлингу.

— Для многих спектакль «Кто убил Анну?» будет первым знакомством со сторителлингом. Что бы вы сказали такому зрителю?

— Что он сам и есть сторителлер. Потому что каждый человек не раз и не два в жизни рассказывал истории, а сторителлинг — это как раз рассказывание историй, или, как Леша Розин говорит, устное народное творчество, самое древнее развлечение людей, обладающих речью: собираться у костра и слушать байки… Те, кто сейчас этим в театре занимается, еще по-другому сторителлинг называют — «самогон»: сам придумал, сам гоню. Но кто-то и в штыки воспринимает этот жанр, у нас, например, вчера была кафедра… В Школе-студии ведь практикуют очень разные методы обучения, и когда в нашей Мастерской вводили вербатим, все были очень против и возмущались — почему мы должны смотреть, как люди на остановке что-то там рассказывают… Теперь то же самое происходит со сторителлингом. Мастера на кафедре просто схлестнулись, нужно это, не нужно… А ведь это жанр, где актёр становится ну просто максимально подкованным как профессионал. Вот захочется тебе играть, но негде — выйди, поставь себе табуретку и играй. Все можно сделать, даже роль мечты.

— А что вы делали на кафедре? Вы преподаете в Школе-студии МХАТ?

— Леша Розин преподает, а поскольку мы очень дружны, он меня позвал ему ассистировать. Я там как маленький режиссер, как помощник.

— Он же и у вас преподавал, когда вы учились?

— Да.

— И вы достаточно скоро после этого оказались с ним в кадре в «Нелюбви», к тому же играя пару.

— Да. На самом деле, я много думаю о том, могла бы я оказаться в кадре с человеком, который мне по-человечески неприятен, или нет. Наверное, это было бы невыносимо. Но здесь у меня не было ни сомнений, ни боязни. Во время учебы никакой длинной дистанции между нами не существовало, Лёша и другие молодые педагоги скорее были старшими друзьями. Безо всякой фамильярности, конечно. Но если Брусникин шел по коридору — все по струнке стояли. А тут другое дело совсем.

— Мастерскую Брусникина называют самой работоспособной труппой Москвы, вы заняты в десяти постановках, и опыта вам не занимать. Но «Кто убил Анну?» — моноспектакль. Каково это — быть одной на сцене?

— Вот я очень против того, что это моноспектакль. Во-первых, это не тот материал, который я бы для себя выбрала. Во-вторых, если бы я делала моноспектакль, вряд ли это был бы сторителлинг. Я видела работы своих однокурсников в этом жанре, это прям завораживает, но у меня не было желания… Нет, не желания… В общем, я бы сама на такое не осмелилась, потому что для меня импровизация — как и для многих актеров — это самое сложное, что только может быть в профессии. Потому что ты остаешься один на один со зрителем. Текст есть, но он не закреплен. То есть если мне хочется пошутить на какую-то тему или зрители отвечают, — в спектакле есть моменты, когда мне нужен ответ зрителей, — нужно максимально быстро сориентироваться и отреагировать не самым худшим образом. И тут, конечно, нужна такая уверенность в себе!.. Сторителлинг же на том и стоит, что очень важна личность рассказчика: то, что ты придумываешь, то, как ты говоришь, твой язык — все это становится частью спектакля. И представить, что это кому-нибудь интересно… Словом, я испытывала большие сомнения. Но Леша как тренер, как режиссер меня очень сильно поддерживал и подбадривал, внушал мне, что я классная актриса, и в какой-то момент я с ним внутренне согласилась. Так что мы сейчас планируем работать дальше.

— Но текст зафиксирован у вас? Вы его создавали, а потом наизусть учили, как традиционную роль?

— Да. Но это все так происходило… Мы в течение нескольких месяцев встречались, вместе перечитывали книжку, что-то подчеркивали, искали дополнительный материал, напрямую не относящийся к Толстому, к «Карениной», просто наговаривали какую-то массу вокруг… А потом все это вылилось в текст, который есть в спектакле — в ходе репетиций мне достаточно было его только проговорить, и он уже укладывался в голову. Я вообще очень хорошо запоминаю. Поэтому я не помню такого специального процесса — чтобы я сидела и учила. Нет, помню: финальный монолог, он прямо из романа.

— Алексей мне рассказывал, как внес в компьютер готовый материал своего сторителлинга «Страшная месть», а потом компьютер сгорел… У вас нет этой фобии любого пишущего человека — страха лишиться текста?

Я очень люблю бумагу, не могу читать книги в Интернете… Когда готовлюсь к пробам, переписываю роль на бумагу, нас так приучили в Школе-студии — чтобы текст как бы входил в тебя вместе с рукой… Но вот совсем недавно, перед репетицией, искала эту свою тетрадку по «Карениной»… Перерыла всю квартиру, все сумки, все сундуки, в какой-то момент решила, что я где-то ее оставила… Такая паника была — о боже, я потеряла все! В итоге нашла и испытала величайшее облегчение. Хотя ничего, чего я не знаю, в этой тетрадке нет. Мне кажется, я уже изучила «Анну Каренину» вдоль и поперек.

— Самая крупная аудитория, перед которой вы играли «Анну», это…

— Наверное, это было на фестивале Толстой Weekend, на премьере. Когда мы туда приехали, уже были проданы все билеты, люди в первый день пришли, посмотрели, а во второй день пришли еще раз и привели с собой своих детей, свои семьи, сидели на стульях и на пледах на поляне, стояли вокруг… Мне кажется, там было очень много народа. Прямо биток. Как на каком-нибудь музыкальном фестивале, а не театральном.

— Чем больше людей, тем лучше? Или есть разумные пределы?

— В этом жанре очень важен контакт со всеми и с каждым отдельно. Наверное, если людей будет слишком много, то кому-то меня будет слишком мало. (Смеется.) Но я слышала, где-то у нас будет 250 человек, мне кажется, что 250 человек — это еще ок, но больше — уже вряд ли.

— «Я не могу поставить свое имя под тем, что плохо сделано», — сказали вы в одном из интервью. Перфекционизм для вашей профессии — благо или источник карьерных проблем?

— В нашу профессию все за разным приходят. И цели у всех очень разные, и критерии. У меня была очень высокая планка в самом начале, мне кажется. Первый фильм, в котором я снялась, получился очень хорошим («Как меня зовут» режиссера Нигины Сайфуллаевой получил гран-при фестивалей «Балтийские дебюты», «Начало», «Спутник над Польшей», спецдиплом жюри «Кинотавра» и приз за режиссуру на смотре российского кино в Женеве, был показан на фестивале в Сан-Себастьяне, отмечен на Stockholm Film Festival и Tallinn Black Nights Film Festival, — прим. авт.), и потом я очень долго не могла ходить на дурацкие пробы. Я понимаю, что это необходимо… но я скорее заставляю себя это делать, это какая-то вынужденная часть профессии. Но мы сейчас можем забрести в такие степи… Что смотрят люди по телевизору… и в принципе про киноиндустрию…

— Вы верите в то, что одна роль в кино или на сцене можете изменить творческую судьбу актера?

— В каком плане? Что человек может сыграть только одну роль? Такое бывает.

— Или человек может однажды проснуться знаменитым и начать диктовать свои условия игры.

— Ну, вот, пожалуйста: Ира Горбачева, которая была никому не известна, начала вести блог в Инстаграме — и стала знаменитой, ее стали всюду приглашать, она крутейшая просто актриса…

— А вас в Инстаграме нет. Почему?

— Не знаю. Он мне никогда не нужен был. Хотя очень многие говорят, что без этого никуда, особенно сейчас, когда ты и актёр, и сам себе менеджер, продюсер, пиарщик и агент. Ты можешь через Инстаграм получить роль, продать себя. Но вот как-то меня это не занимает. Правда, для спектакля, поскольку мы сами всё на коленках делаем и у нас нет громадной команды пиарщиков, как в обычном театре, я пишу посты в Фейсбуке, очень напористые такие — покупайте билеты, и все говорят, что это довольно смешно, поэтому ещё раз может прокатить. Но как стратегию я бы это не использовала. (Смеется.)

— Как вы реагируете на себе на экране?

— Я никогда не смотрю playback. Если я соглашаюсь на какой-то проект, значит, я сошлась с режиссером во всём и абсолютно ему доверилась. И если он говорит — снято, это было, значит, это снято, это было. А потом уже — что получилось, то получилось. На сколько ты талантлив, на столько и выдал.

— То есть у вас отношение к своей внешности чисто актерское, ни разу не девочковое?

— Ну, я могу на себя смотреть и думать: надо было всхуднуть на несколько килограммов, а то второй подбородок появился. Или, не знаю: ой, блин, вот что бы им меня как-то покрасивее не снять? Просто был такой момент как раз на первом фильме — я себя увидела на playback и сказала: господи, какая я уродина. И потом несколько часов оператор выставлял свет на меня. Сейчас я вспоминаю об этом с юмором, а тогда это стало причиной большого конфликта между режиссером и оператором, потому что с оператором у нас была любовь, и он не мог сделать мне плохо, он сделал так, чтобы я себе понравилась… Но с тех пор я не смотрю playback. Ну а что? Я такая, какая есть. Скажут сбросить вес, я сброшу. Скажут потолстеть, я потолстею. Тут все должно работать на образ. А свои личные вкусы… Я вот дома накрашусь блестками, надену юбку, какую мне нравится, и буду выглядеть так, как я хочу. А в кино и театре у меня другое отношение к телу, к своей внешности. Я бы сказала, более профессиональное.

— А существует какая-то граница, перед которой вы говорите — стоп, да, тело — это инструмент, но дальше я ни ногой?

Бывает плохой материал, который не подкован ничем действительно стоящим. И я не буду с ним связываться, потому что мне просто непонятно, зачем. А если материал хороший и возникает какой-то творческий союз, то, мне кажется, уже не может быть никаких границ. Это вопрос сговора только.

— Что мешает вам жить, а что помогает?

— Мешает то, что у меня, как, наверное, у всех творческих людей, очень резкие перепады настроения. Но это и есть я, и только из-за этого я и держусь на плав. В общем, профессия, она как-то мешает в обычной жизни, но без неё никуда. Помогает — спорт.

— У вас с ним серьезно? Или это так, средство для поднятия тонуса?

— В Пскове, пока я не уехала поступать, занималась легкой атлетикой, прыжками с шестом, а сейчас такой возможности нет. Когда ты подписываешь контракт, то обязуешься не подвергать себя опасности во время съемок, в период подготовки к съемкам, и вообще пока действует договор, а действует он обычно очень долго… Ну и времени свободного тоже особо нет, так что мы сейчас просто работаем в зале с тренером — наша команда, наш театр. Какие-то силовые, какие-то кардиотренировки проходят. Потому что невозможно себя — ну, тело свое — не держать в тонусе. Это как инструмент. На самом деле твое физическое состояние очень действует и на твое душевное состояние. Они как-то неразрывно связаны между собой.

— Есть ли что-нибудь главнее, чем театр? Что?

— Есть. Семья. Любовь. Дружба. Но поскольку сейчас театр впитывает в себя все это сразу, — я живу с этими людьми, я дружу с этими людьми, это моя семья, — то он естественным образом занимает очень большую часть моей жизни.

— Вы ведь уже сколько лет вместе — восемь? Не надоели друг другу?

— Тебе же не могут надоесть твой брат, твоя мама? Ты их просто принимаешь такими, какие они есть. Мастерская — это просто такой единый организм, который растет, меняется, развивается, и все мы — его маленькие части… Мне уже очень тяжело представить свою жизнь — я не говорю именно про профессиональную — без некоторых людей. С одной стороны, чувствуется, что мы в каком-то, наверное, вакууме находимся. С другой, Мастерская всегда открыта к новым предложениям, и мы только рады поработать с новыми людьми. А еще очень приятно отлучиться на какой-то проект, а потом вернуться и сказать — чуваки, я так по вам соскучилась!

* Маша Насардинова является редактором издания Pastaiga.ru.
Этот материал подготовлен специально для Rus.Lsm.lv.
Культура
Культура
Новейшее
Интересно