И тут входит Юджин Осташевский, американский русский еврей в Берлине

В Риге на презентации первой двуязычной версии своего сборника «Жизнь и мнения DJ Спинозы» побывал американский поэт русского происхождения Юджин (Евгений) Осташевский. Сборник английских оригиналов и переводов Александра Заполя выпустило издательство Literature without Borders Дмитрия Кузьмина. Как объяснил Rus.lsm.lv сам автор, такое занятие великий философ обрел потому, что на сленге диджеев to spin означает «крутить пластинку».

ПЕРСОНА

Евгений Осташевский родился 9 сентября 1968 в Ленинграде. С 1979 года живёт в США. Вырос в Бруклине, затем некоторое время жил и работал на Западном побережье США, в 2000 году защитил в Стэнфордском университете диссертацию по сравнительному литературоведению, посвящённую понятию нуля в литературе и культуре Эпохи Возрождения. В дальнейшем вернулся в Нью-Йорк, преподаёт в Нью-Йоркском университете. Автор ряда научных публикаций, в том числе о поэме А. С. Пушкина «Гавриилиада», о поэзии Даниила Хармса и Александра Введенского.

Опубликовал книги стихов на английском языке «Итература» (Iterature, 2005 год), «Жизнь и воззрения DJ Спинозы» (The Life and Opinions of DJ Spinoza, 2008 год; в русском переводе Александра Заполя только что вышла в издательстве «Литература без границ» — Literature Without Borders) и «Входит Моррис Импостернак, преследуемый ирониями» (Enter Morris Imposternak, Pursued by Ironies, 2010 год). Переводы на русский, выполненые рижским переводчиком Александром Заполем, публиковались в журналах «Воздух» и «TextOnly».

 

 

 

 

 

 

Книга наполнена философскими и математическими понятиями и персонажами как фантастическими, так и вполне узнаваемыми. Например, там можно найти таинственного пипизавра и дельфина Флиппера из американского сериала 70-х.

— Евгений, расскажите об истории создания сборника.

— Это было в 2001 году, я ехал поездом Анкара-Стамбул, который идет очень, просто фантастически медленно. Я взял с собой «Этику» Спинозы и читал ее. В то время, — сейчас у меня, к сожалению, на это времени нет, — я серьезно занимался историей философии математики и смотрел на этику Спинозы именно с этой стороны  — как на применение эвклидовой геометрии.  В XVII веке геометрию понимали как правду, как модель истины: вот есть грешные человеческие языки, а есть геометрия. И то, что геометрия говорит о пространстве, она говорит не только для себя и про себя — это оно так и есть. Потому что тогда была только одна геометрия, потом появились теории Римана и Лобачевского.

Как мы воспринимаем постулаты? Есть некая игра, и это ее первое правило. Тогда постулаты воспринимались как истины о пространстве.

Это такая отчаянная попытка приложить геометрию к познанию, к окружающему миру, к этике, психологии, теологии. В некотором смысле это продолжение идеи Декарта, что вот я закрою дверь, буду сидеть у себя в комнате и пойму все. Спиноза делает это даже еще более методологично, более настырно. А мы смотрим на это через другие геометрии, которые появились в XIX веке, через теоремы Геделя, и

то, что казалось точным знанием о мире, и даже исчерпывающим методом вообще, превратилось в автобиографию, речь о себе. Это и грустно, и смешно.

— В сборнике есть стихотворение об эпической схватке диджея Спинозы с монстром по имени Бегриффон — гибридом немецкого термина Begriff — «понятие» и грифона. Однако когда вы читали его по-английски, там отчетливо слышался еще один персонаж — мультипликационный, из сериала «Гриффины». В русском переводе сместилось ударение, и этот персонаж пропал. Или мне показалось, что он там был?

— Это случайная ассоциация. «Гриффины», «Симпсоны», «Южный парк» — это уже не совсем мое поколение. По-моему, когда «Южный парк» появился,  у меня уже не было телевизора. У меня немецкая жена, мои дети ничего такого не смотрят.

— Но, тем не менее, когда вы читали стихи, я видела приключения героев в анимационной эстетике: Тайная вечеря в «Южном парке», перекладывание социально важных тем, духовных смыслов в мультики. Ваши стихи, по сути, очень забавны.

— Да, вы правы, это есть. Я посмотрел в свое время очень большое количество мультфильмов. Когда мы эмигрировали в 1979 году, я смотрел «Багз Банни» и «Вуди Вудпекер», это другое поколение, но в «Багз Банни» это тоже есть. В школе, где я учился, нам преподавали музыку. Абсолютно зря, потому, что не умели это делать, и никто это серьезно не воспринимал. У нас был учитель, похожий на Синьора Помидора, с красной лысой головой, он все время ставил пластинки, потом оборачивался и спрашивал: вы знаете, что это? Никто, естественно, никогда ничего не знал. Но

однажды он поставил «Полет валькирий» Вагнера, и весь класс хором стал петь: Kill the Wabbit, kill the Wabbit!.. Думаю, люди, которые делали «Южный парк», тоже на этом выросли.

— Как определить эту эстетику?

— Мультфильмность? Не знаю.

— Это характерная часть американской культуры?

— Да, наверное. Но для меня это еще отчасти способ, каким я узнал английский язык. Историю с валькириями я вам первой рассказываю, но вот есть еще такая эмблематическая история про Бэтмена. Когда мы эмигрировали в 1979 году, денег не было абсолютно, мы на улице нашли два телевизора. У одного был звук, а другой показывал картинки. И я до сих пор помню, как я по ним смотрел «Бэтмена», мультсериал, который был снят еще до кино, и про дельфина Флиппера. Так я и выучил язык. Но фильм «Бэтмен» — это, в принципе, довольно сложная остраненная вещь (по В.Шкловскому, остранение — «не приближение значения к нашему пониманию, а создание особого восприятия предмета, создание „ви́дения“ его, а не „узнавания“». — Rus.lsm.lv). Я на первом курсе занимался авангардным кино. Моим преподавателем был профессор Кен Джейкобс, известный американский ультраавангардный режиссер, я пошел к нему учиться, потому что ходил с его дочкой в одну школу. И я был абсолютно шокирован, когда он стал говорить в какой-то момент во время лекции о том, что в «Бэтмене» много иронии, остранения, много от авангардного кино.

— Это вы к тому, что не стоит свысока относиться к американской массовой культуре?

— Это зависит от произведения массовой культуры. Но к «Южному парку» можно относиться вполне серьезно, это интересно и умно. «Симпсоны» — это тоже очень интересно и умно. Есть очень много полной туфты, но какие-то вещи – это большое искусство.

— Как вы попали в Америку из Ленинграда?

— Обыкновенная еврейская эмиграция, третья волна. Мне было 10 лет. Мы попали в Бруклин, жили сложно, бедно, это была совсем другая планета, Нью-Йорк в 79-м году — это полный ужас, город, которой только что едва не обанкротился. Это было совсем, никаким боком, не похоже на то, что сейчас.

— У вас, 10-летнего ребенка, уже было понятие о том, живете вы хуже или лучше, чем в Ленинграде?

— Нет, этого понятия не было, мы жили настолько непохоже, что невозможно было понять, хуже или лучше. Для людей, которые эмигрировали в 90-е, особенно для людей, которые эмигрировали после возникновения Интернета, эмиграция означала другое — оставалась возможность вернуться, поддерживать связи. А

эмиграция 70-х годов — это очень круто, полное погружение, ты закрываешь за собой дверь. Нас лишили гражданства.

— Чем занимались ваши родители в Ленинграде?

— Мама училась в аспирантуре на историка, но по приезду ей пришлось пойти работать бухгалтером, она очень быстро выучилась на него уже в США. Потом она преподавала в Columbia University и в Hunter College, но не на полной ставке. А папа был медицинским физиком всю жизнь.

— Вы уже три года живете в Берлине. Как вы туда попали?

— Я получил премию литературную, Berliner Kuenstlerprogramm. Моя жена выросла в Германии, она сказала: «Я отсюда не уеду».

— А где вы познакомились?

— В Турции. Я преподавал там год. Она родилась в Турции, но выросла в Германии, в Мюнхене. Сейчас у нее немецкий паспорт. Ее родители оба из Турции, но

к какой культуре принадлежит ее семья — это сложный вопрос. В первую очередь, они оба глухонемые, поэтому они не являются частью турецкого общества, они принадлежат к обществу глухонемых.

У нас двое детей, в Берлине очень хорошо детей воспитывать. В Нью-Йорке трудно, в Берлине намного легче, но у меня там нет работы. Поэтому

я такой вагант, я путешествую между университетами.

Сейчас преподаю в Гумбольдтском университете, в следующем году — в Париже, вообще я официально профессор Нью-Йоркского университета, но они знают, что у меня семья в Берлине, и посылают меня в Европу. Когда я, к примеру, преподаю в Париже, я летаю домой после работы.

0 комментари
Добавить комментарий
Комментировать, используя профиль социальной сети
Культура
Культура
Новейшее
Популярное
Интересно