Андрей Коробейников: «Кто точно не будет стрелять друг в друга, так это классические музыканты»

В Латвию возвращается с концертом выдающийся пианист Андрей Коробейников — 20 августа он выступит на фестивале LNSO vasarnīca в Вентспилсе с «Прометеем» и фортепианными сочинениями Скрябина. Игра Коробейникова удивительна; биография, впрочем, тоже. В ней и необычное детство, и бурные конкурсные истории, и профессиональные успехи, и редкие хобби, и привычка говорить то, что думаешь — которую мало кто позволяет себе в мире академической музыки… да и вообще в мире, уж будем откровенными. Но, быть может, без всего этого Андрей не стал бы артистом, которого бесконечно интересно слушать.

ФЕСТИВАЛЬ

Уже восьмой год подряд Латвийский Национальный симфонический оркестр (ЛНСО) проводит летний фестиваль «Дача ЛНСО», который собирает слушателей на тщательно продуманные музыкальные программы. В этом году фестиваль с 19 по 21 августа пройдет в Вентспилсе, в концертном зале «Латвия». Oсобыми гостями фестиваля станут канадская оперная дива Эмили Д’Анджело, пианист Андрей Коробейников и названный принцем поп-музыки Шон Николас Сэвидж. За пульт оркестра встанут дирижеры Андрис Пога, Гунтис Кузма и Айнар Рубикис. По традиции фестиваль планирует особую программу для детей и юношества: самых маленьких слушателей ЛНСО приглашает на музыкальный мастер-класс, а также на сказку для всей семьи «Школа Кошачьих лапок». Для юношества готовится особый спектакль — современное танцевальное представление «В сети» на музыку композитора Рихардса Залюпе. Драматург спектакля Артур Дицис, хореограф Лиене Грава, а визуальное решение предлагает Лига Зепа. 

В YouTube есть видео с маленьким Андреем. Белая рубашка идеально отглажена, но брюки на помочах очевидно коротки. Когда камера ловит детскую ногу на педали, внутри все сжимается: белые носочки, тряпичные башмачки.

Он уже дотягивается до педали. Он уже выиграл первый международный конкурс.

Этот кадр обязательно вошел бы в голливудский байопик.

И он, скорей всего, вошел в первый сюжет, который сняли про Андрея телевизионщики, когда он стал чуть-чуть старше.

Сюжет про бездомного лауреата.

Мама, выпускница одного из престижнейших технических ВУЗов в мире — МФТИ, после учебы работать в секретном «ящике» не захотела, но и в родную деревню не вернулась. Воспитывала сына одна, вела кружок и работала ночным сторожем во Дворце пионеров в подмосковном Долгопрудном; там же Андрей ходил в музыкалку, там же — нелегально — они и жили. В 6 лет Андрей поступил в Центральную музыкальную школу при консерватории и ездил туда самостоятельно: электричкой до Москвы, потом в метро, потом пешком. По ночам играл в пустом зале, объявлял сам себя — выступает народный артист, лауреат международных конкурсов Андрей Коробейников, Советский Союз! И потом, закончив, сам себе и аплодировал…

Днем надо было где-то находиться. Находился Андрей то в детском хоре Большого театра, то в знаменитой Камерной опере Бориса Покровского (давали роли!), учился играть на балалайке, на баяне, на скрипке, песни эстрадные сочинял. «Несистемный я был человек, — вспоминает он со смехом, — у меня начиная с первого класса в ЦМШ были какие-то проблемы».

Но в 7 лет он выиграл первый конкурс — небольшой, но международный. А в 8 лет дал то самое интервью на камеру. И без всякой задней мысли рассказал, что им с мамой негде жить. 

Хозяйка телекомпании Ирена Лесневская на свои деньги купила им квартиру.

Это не конец сказки, это только начало поразительной биографии, в которой герой перепрыгивал через классы, в 12 лет поступал в Европейский университет права, потому что мечтал защищать права людей, в 15 лет становился студентом Московской консерватории и аспирантом МГУ, был любимцем публики на конкурсах Чайковского — и, кажется, единственным за всю историю участником, которого очнувшийся от дремоты (по слухам) председатель жюри прервал за минуту до завершения программы, автоматически перекрыв дорогу в финал: регламент!

Овация, которую после этого устроил Андрею зал, длилась семь минут.

«Понятно, что, когда ты прошел через многое, ты понимаешь мелочность этого бренного мира. И что прожить и выжить можно и так, и эдак — а главное, быть счастливым в совершенно разных обстоятельствах», — говорит он.

ПЕРСОНА

Андрей Коробейников родился в 1986 году в городе Долгопрудном Московской области. В пять лет начал играть на фортепиано. В 2006 году окончил Московскую государственную консерваторию им. П. И. Чайковского, затем аспирантуру Московской консерватории и лондонского Королевского музыкального колледжа. Параллельно получил высшее юридическое образование: в 2003-м окончил Европейский университет права Justo в Москве, в 2004–2007 годах обучался в аспирантуре МГУ им. М. В. Ломоносова.
Лауреат множества международных конкурсов. Выступал более чем в 40 странах мира. В Латвии музицировал с Национальным симфоническим оркестром и камерным оркестром Kremerata Baltica.
Записал диски с произведениями Скрябина, Шостаковича, Бетховена, Элгара, Грига на лейблах Olympia, Classical Records, Mirare, Naxos. Альбомы с сочинениями Скрябина (Mirare, 2008) и Шостаковича (Mirare, 2012) получили премии Diapason d’Or и Diapason découverte и премию Choc журнала Le Monde de la musique.

— Юрист, специалист по авторскому праву, знаток эсперанто, пожизненный член Академии наук Сан-Марино, поклонник Виктора Цоя, немного поэт, немного саксофонист, яростный футбольный болельщик… Это ведь все правда?

— Да — но что-то из этого списка устаревает, интересы меняются постепенно. В последний раз на стадионе я был давно, поэтому яростным меня теперь назвать трудно, я уже практически не слежу даже за Лигой чемпионов…  Но всё равно — когда я вижу, что «Спартак» бежит вперёд, у меня что-то ёкает внутри (смеется)… Видимо, у мальчиков что-то такое формируется в детстве — что нужна команда, за которую ты болеешь. И это остаётся с тобой на всю жизнь. При том что масса спартаковская, болельщицкая, она мне чужда, она как армия своеобразная, я не готов так стройно и дружно кричать…  Так что «Спартак» для меня — это «Спартак» 90-х, «Спартак» моего детства. Тогда это был клуб с собственным стилем, а когда в любом виде деятельности кто-то добивается собственного стиля, это всегда притягивает и потом надолго лучи оставляет, даже если были какие-то шероховатости и недостатки.

— На что вам ещё не жаль потратить время? Помимо музыки, конечно.

—  Если помимо музыки, то композиторство, наверное, не в счет?

— Начали писать?

— И хочется, и немножко не хватает смелости… У меня есть близкие друзья-композиторы, я знаю, насколько это серьёзное дело… Но при этом понимаю, что какая-то часть моей музыки уже действительно родилась и вырывается наружу, ее надо отпустить, чтобы она начала жить отдельно, иначе она так и будет крутиться в голове.

А если не музыка — мне кажется, что когда-нибудь, возможно, я что-то сделаю литературное. Меня многие хвалили и хвалят за какие-то короткие описания, я чувствую, что внутри меня что-то зреет… Но практики тоже, естественно, ноль. Поэтому — «кажется», «возможно», «когда-нибудь», поэтому я оговариваюсь. Дело в том, что мои любимые сочинения — в них вроде бы отражена жизнь одного героя или нескольких, а в итоге перед тобой встает картина всей эпохи. Как в «Жизни и судьбе» Гроссмана, например. Чтобы такое создать, нужен опыт литературный, нужно быть настолько прозорливым, — какие карты сразу открывать, какие нет… Писатели вообще потрясающие люди, умнейшие… 

И, наверное, хочется вернуться в Антарктиду. Я однажды уже там был — тоже, получается, помимо музыки, но и благодаря музыке. Играл какой-то частный концерт для «Люфтганзы», причём проходил он в большом зале Konzerthaus Berlin, — и частью моего гонорара был билет в любую точку мира, как они красиво написали. Но — в определенный срок. Я долго голову ломал, куда же мне отправиться. Очевидно было, что выбирать надо то место, куда не полетишь на гастроли. Допустим, я не бывал в Новой Зеландии, но туда, надеюсь, меня когда-нибудь могут пригласить. Стало быть, отметается. Я думал про Гималаи, Бутан… А потом случайно встретил человека, француза, который профессионально занимается путешествиями, и спросил, как люди добираются до Антарктиды. И когда я туда попал, это затмило даже Камчатку с ее безумной красотой, куда я ездил тоже, естественно, с концертом…

Но Антарктида… Там абсолютно другая природа, другой воздух, другое все, а главное, из-за того, что все обитатели Антарктического полуострова, где я был, едят криль, там возникло некое подобие рая. Сообщество, которое нашло какой-то внутренний баланс. Это как в степи, где есть определенное количество растений, условно говоря, сто или двести видов, которые уживаются друг с другом и не пускают чужаков. Вот и в Антарктиде похожая ситуация:

звери и птицы, они друг с другом не враждуют, человека не знают и не понимают, что он опасное, хищное, ужасное создание, ты ходишь там среди птиц как еще одна птица, пингвин больше интересуется твоим фотоаппаратом, который щелкает, чем тобой — ну, пока ты не трогаешь его гнездо.

И ты вдруг попадаешь в такой исконный, первозданный мир, где все как будто бы равны. Удивительное, магическое ощущение, которого и близко не было ни на Камчатке, ни в Африке, вообще нигде.

— Думаю, каждый, кто бывал на ваших концертах, скажет — этот пианист ни на кого не похож. Можно, я спрошу, как есть: для вас это принципиально важно — непохожесть, уникальность манеры? Вы работаете над этим, культивируете это?

— Нет, конечно, это получается само собой. Мой метод достаточно прост. Наверное, из-за того, что я раньше по жизни был романтиком (я и сейчас продолжаю верить во всякие трансцендентальные сущности), мне в какой-то момент стало важно, а что же за энергия такая приходила к композитору, музыку которого я исполняю. Самые мои памятные моменты на сцене — лучшие или не лучшие, не знаю, правильней об этом публику спросить, — это когда ты забываешь, как тебя зовут, и выходишь на такой уровень свободы, что руки сами играют, а ты только немножко управляешь: вот сейчас чуть влево, сейчас чуть вправо, здесь вот эту тему проведём, здесь вот этот голос выделим… Это буквально аналог божественный игры, которую Скрябин проповедовал.

Тут вспоминается фраза, которую кто-то из театральных деятелей сказал — священнодействуй или убирайся вон.

Да, может быть, эти моменты священнодействия у тебя были недолгими, но, если они все-таки были, ты понимаешь, что играть нужно именно так.

 А не стремиться к какому-то музейному воспроизведению текста, которое плодит наша нынешняя общемировая система. Она, конечно, очень стройная, она вознесла технический потенциал исполнения до каких-то космических высот — технически очень много пианистов сейчас играют на очень продвинутом уровне. Но меньше стало личностей. Из-за того, что многие молодые музыканты вынуждены участвовать в большом количестве конкурсов, а на конкурсах сидят преподаватели академий, которые курсируют из одного состава жюри в другое, — то сам стандарт музыкальный волей-неволей становится очень академическим.

Понятно, что нам действительно это необходимо: пройти академическую школу. Но когда ты выходишь к людям, на публику, нужно прежде всего попытаться донести, переродить всем своим музыкантским опытом то, что шло сверху композитору. И поскольку я вкусил уже этого яблока, мне хочется в этом направлении и дальше развиваться. Никакого специального желания быть другим здесь нет. Кое-что я играю в совершенно в духе всех, потому что так слышу, а что-то идёт совсем другой дорогой, и не поймёшь, почему. Тому не я один хозяин.

— Вот про публику. Она вам вообще нужна? Или ночью в зале, наедине с инструментом, вам интереснее, комфортнее?

— Это разное. Ночью в зале — это, конечно, изумительный опыт. Но если есть зал и есть публика, какой-то стержень возникает внутри, какой-то камертон. Ты выходишь не просто играть. Ты как будто должен что-то сотворить, что-то до людей донести. Когда сам с собой сидишь или там, допустим, запись у тебя студийная, — никогда почему-то это ощущение не появляется. Ты стараешься, ты, может, даже паришь, но вот этого стержня — нету. Ты не берешь на себя ответственность за время людей. В какой-то момент я думал — да о чем, собственно, речь, нас слушает всего 4-5% населения, в каких-то странах это исключительно пенсионеры. А потом представил, за сколько человеко-часов каждый из классических артистов берёт на себя ответственность. Это колоссальная совершенно цифра. Никакую другую музыку ведь так внимательно не слушают. Не посвящают два часа жизни тому, чтобы сидеть и наблюдать за тем, какие звуки рождаются на сцене. Конечно, публика нужна!

— А вы когда-нибудь покупали билеты в оперу или на концерты? На кого ходили?

— Прежде всего, на какие-то глобальные симфонические вещи, про которые ты чувствуешь, что они тебе нужны хотя бы для самообразования — вот просто потому, что нужно почувствовать их живьём, стать частью процесса со зрительской стороны. Например, Восьмая симфония Малера: мне очень мне хотелось ее живьём послушать. В La Scala, естественно, билеты покупал. На [дирижера Юрия] Темирканова покупал, пока мы ещё не стали играть вместе. Ну а как? Есть великие люди, неповторимые, как [пианист Григорий] Соколов, как [пианистка Маргарита] Аргерих, с которыми не так хорошо лично знаком — пойдёшь и возьмёшь билет… Но понятно, что в случае с крупными музыкантами, которых я хорошо знаю, мне будет просто по-человечески обидно, если не достанется пригласительного (смеется).

— Вы ставили на себе эксперимент — как долго вы можете прожить без музыки? Не занимаясь, не слушая?

— Если нет музыки, стало быть, должна быть природа. У меня обычно так и получается: отсутствие музыки связано с какой-то поездкой. Музыка — или она как-то заменяет природу, или она и есть природа. Странная мысль меня недавно посетила:

возможно, музыка и есть звучащая природа, которая просто обрела более — по-нашему, по-человечески «более» — логичную форму.

А так, наверное, — неделя. Через неделю уже хочется к роялю. Это тоже один из бонусов нашей профессии. С одной стороны, конечно, много текста и много работы, которая иногда сваливается на голову вдруг, неожиданно, за день до концерта, даже за несколько часов до первой репетиции, — у меня так было недавно, я был в Риме и меня позвали заменить артиста в Третьем концерте Рахманинова, случаются такие сверхсложные вещи. Это напряжение для головы, конечно, большое.

С другой стороны, приезжаешь домой — а там тебя ждет [рояль] «Бехштейн». Ты можешь сесть в тишине, открыть ноты и играть хоть Фрескобальди, хоть Булеза, хоть Шостаковича, хоть Шопена, хоть Бетховена, хоть Скрябина, уйти в это волшебное пространство и получать какое-то невероятное наслаждение… Долго без этого жить тяжело. Это нужно сильно увлечься чем-то ещё.

— Вы не испытываете дефицита общения с людьми других профессий, не творческих? Не впадаете в ступор в разговоре с продавцом или сантехником?

— Вот как раз нет. На самом деле, меня самые разные люди принимают за своего. Один раз я ехал в Обнинск в Дом учёных играть концерт, и поскольку я не большой любитель автомобильного транспорта, меня укачивает, то сел в электричку — обычную, не экспресс, со всеми остановками. Напротив меня два мужика. Уж на что в Москве вроде бы все типажи имеются, но я вижу, что люди не столичные. (Кстати, угадал, они оказались с северов, то ли из Вологды, то ли из Архангельска.) Вижу опять же, что им скучно. Но ведут себя как мачо, держатся сурово, разговаривать не хотят, хоть я и не предлагал. И уже после полутора часов поездки один из них обращается ко мне наконец: «На работу едешь?» Ну, я подумал — а чем я хуже? «На работу», говорю. «И мы на работу». И опять молчание. Минут пятнадцать едем в тишине. Потом он говорит: «А че за работа?»  Я показываю на костюм, который на полке в чехле лежит: «Вот, концерт играть. А у вас че?» «А мы — лес валить». И они мне рассказали про тонкости всякие, про то, что елка — самое бесполезное дерево, пилится плохо, горит плохо и строить из нее ничего не надо. Замечательно пообщались.

Или во Владивостоке, когда там ещё был маленький старый аэропорт с неудобными синенькими стульчиками: мне надо было с Камчатки попасть в Японию, и какая-то была пересадка очень неудобная, часов шесть промежуток ночной. Я подумал — ну куда мне ехать в город в такое время, посижу. Вместе со мной не так много людей сидело, и сидел какой-то парень моего возраста, лет 25. Вдруг он обращается ко мне: «Ну че? Ты с Находки, что ли?» «Да не». «А че, с Дальнегорска?» «Да не с Дальнегорска я, я с Москвы» (ну да, это был неправильный ответ.) «Че ты врешь, — это все с матерком, естественно, — ты точно с Дальнегорска!» «Да с чего ты взял, что я с Дальнегорска?» «Да в Дальнегорске все такие, как ты!»

Так что мне обязательно надо в Дальнегорск, посмотреть на таких, как я… Хотя такие, как я, наверное, много где есть, в Италии, например, — там у меня похожие истории случались…

Словом,

я стараюсь общаться со всеми, это дико интересно. А труднее всего мне с математиками-теоретиками.

 Я когда вижу, что у людей мозг работает на таких высотах, действительно теряюсь и не могу поддержать разговор. Потому что — ну как? Вот сидит великий человек, что-то решает из теории сложностей, а я же ничего не могу ни сказать об этом, не поддакнуть даже, только вздыхать. Так что есть и обратная сторона медали.

— Сейчас, когда жизнь, скажем так, потеряла опору — вам стало важнее, кто те люди, с которыми вы разговариваете, с кем музицируете, для кого играете?

— Всё, что случилось сейчас, мне очень напоминает один фильм Отара Иоселиани ещё 90-х годов, гениальную «Охоту на бабочек». Там, если вкратце, изображается жизнь мирного французского городка, где всё замечательно, изумительно, какие-то кришнаиты, какие-то старые графини, булочные, рынки, поля для гольфа… И только радио говорит всё время фоном, что в Тунисе десять человек погибло, что в Йемене война и еще где-то — и в итоге беда приходит и в этот городок тоже, очень-очень быстро и внезапно, и внезапно же уходит, убив каких-то действующих лиц…

Но, к сожалению,

XX век, при всем его ужасе, никого ничему не научил. Удивительно… Мы то ли близоруки, то ли лицемерны.

Если внимательно следить за событиями на земном шаре (а следить надо только так, в целом, потому что проблемы стали глобальными, сейчас каждый чих аукается в совершенно другой части планеты), станет ясно, что кровопролития и смертоубийства — они как шли, так и идут, набирая и набирая обороты, конца-края не видать. И только когда беда приходит на соседнюю улицу, нам кажется — ах, как страшно.

Оно действительно страшно. Но если быть честными с самими собой, точно так же надо было страшиться и переживать 10 и 20 лет назад, читая новости про условную Анголу, Сирию, Афганистан и так далее. Если обобществить исторический опыт на протяжении, допустим, моей 36-летней жизни, я вижу, что все движется по кругу, всё те же звучат аргументы — что в 1995 году (ещё из детства помню), что в 1999-м, что сейчас. Приезжаешь в разные части бывшей Югославии, начинаешь с людьми беседовать — и ты с ними вроде бы об истории беседовал, а через несколько лет оказывается, что эта история творится у тебя в стране и в стране, которая могла бы стать твоей —

мой отец из Украины, родители расстались когда-то давно именно из-за вопроса, где жить дальше, в Киеве или Москве…

И музыка, мне кажется, — то немногое, что может хотя бы напоминать людям о чём-то божественном в каждом из них. Поэтому нужно играть везде… Я поначалу что-то говорил со сцены, потом у меня погиб двоюродный брат, и, чтоб не делать больно части семьи, я перестал что-то говорить… но музыка должна звучать и, надеюсь, утеплять и просвещать души тех, кто ее слышит. Вдруг в какой-то момент кто-то из них не спустит курок, не нажмет на кнопку, не отдаст приказ убивать?..

Кто точно не будет стрелять друг в друга, так это классические музыканты.

Заметили ошибку? Сообщите нам о ней!

Пожалуйста, выделите в тексте соответствующий фрагмент и нажмите Ctrl+Enter.

Пожалуйста, выделите в тексте соответствующий фрагмент и нажмите Сообщить об ошибке.

Еще видео

Самое важное

Еще

Уведомляем, что на портале Lsm.lv используются т.н. cookie-файлы (cookies). Продолжая использовать портал, вы соглашаетсь с размещением и хранением cookie-файлов в вашем устройстве. Подробнее

Принять и продолжить