Андрей Шаврей: Памяти Эймунтаса Някрошюса — «Дай Бог каждому умереть так, как Полоний»

В возрасте 65 лет, не дожив одного дня до 66-летия (символ, однако, которые так любил великий режиссер) умер Эймунтас Някрошюс. Печально, ведь в январе следующего года он должен был приступить наконец-то к работе в Новом Рижском театре (планировался «Бранд» Ибсена). Прискорбно, потому что это был гениальный режиссер, ведущий мастер своего дела не только в Балтии, но и во всем мире.

Алвис Херманис мечтал о работе с Някрошюсом еще в середине 1990-х. А никак не сходилось. С Някрошюсом вообще трудно было сойтись — не легенда, а факт: он практически не давал интервью, творил в своем театре «Мено фортас», название которого переводится как «Моя крепость» (опять же символично). Он стал знаменит на весь мир, когда рушился «железный занавес» (хотя в СССР был знаменит и до этого), и уже во время горбачевской «перестройки» вдруг получил Государственную премию СССР. За Гоголя и Чехова.

Тем уникальнее был тот факт, что 11 мая 1999 года в Латвийской Национальной опере с подачи института Нового театра вдруг был показан «Гамлет» Шекспира в постановке Някрошюса. И поверьте, это не эмоциональное заявление по случаю ухода великого (об этом я часто писал и говорил в интервью), но это до сих пор единственное по-настоящему гениальное впечатление, которое не переплюнул за последующие 19 лет ни один другой спектакль. До сих пор. Някрошюс потом еще привозил к нам «Отелло» (с Владасом Багдонасом в главной роли) и литовскую драматургию по мотивам Донелайтиса, но вот «Гамлет»... Вернее, Hamletas (заглавную роль играл звезда литовской рок-музыки Мамонтовас).

И к этому моему заявлению могут присоединиться и сотни других зрителей, которым посчастливилось быть на том спектакле. Судите сами: спектакль шел долго, более четырех часов. На литовском языке. Но все было ясно. И каждый раз, когда после очередного отделения закрывался занавес, аплодисментов не было. Их не было практически и после спектакля. Потому что... не было сил — у зрителей. Это был тот редчайший случай, когда было понятно, что аплодисменты излишни — и другого такого случая на театре я пока что не знаю.

Лед, который таял и затопил потом подвал нашей Оперы, — мелочь. А вот электрическая пила, которая во время монолога «Быть или не быть» действительно могла, кажется, упасть на читающего строки великого Шекспира артиста. Там было столько находок, чисто режиссерских! И загадок! Как это сделано, хотя бы технически?

Афиша этого спектакля с автографом Някрошюса внизу висит у меня все эти годы прямо над дверями в библиотеку. И все тут верно — и Шекспир, и пила, и входящий в вечность простой смертный...

Поверьте, это редчайший случай: Някрошюс на следующий день провел пресс-конференцию в большом зале тогда еще не отреставрированного отеля «Латвия». И несколько строк из нее говорят лучше всяких воспоминаний.

— Ваш спектакль оставил ощущение безысходности. Это ваше ощущение или влияние Шекспира?

— Наполовину принимаю ваш вопрос. (Глубоко вздыхает). Конечно, есть и моя позиция, но это позиция в основном от Шекспира. Очень много смертей у Шекспира. А смерть никогда никому не приносит радость. Это, наверное, больше виноват автор, Шекспир. Любит трупы.

— Вам понравилась реакция рижан?

— (После паузы) Да. Вообще было приятно играть на великолепной сцене, на этой прекрасной сцене. Скажем, мы как-то между собой говорили, что даже как-то интереснее... Этот спектакль запомнился — в Риге как происходило. Иногда бывают такие города, что даже не запоминается, где играл. Не знаю, как публике — понравилось, не понравилось. Ну, немножко жалко было, что мало было молодежи.

— Есть ли в искусстве у вас единомышленники?

— Наверное, неправдой было бы сказать, что у меня есть друзья среди режиссеров. Их почти... Их вообще нет. Есть знакомые: «Привет-привет, как дела?» и расходимся. И на этом все кончается. Конечно, жалко, что нет общения, но, может, мой характер такой сложный... Сколько я знаю, в Советском союзе друг друга очень не любят режиссеры. Не любили до этих времен. А сейчас, наверное, отношение стало сложнее.

(У кого-то звонит мобильник, тишина, Някрошюс ждет, когда звонок прекратится).

— Мистика... Откуда?

— Чуть-чуть мистики — это очень хорошо. Во всех жанрах.

— Технические подробности: что это за лед, как вы его возите, в холодильнике (смех), что это сверху сыпется, почему кокосовые орехи так легко раскалываются — или это не орехи?

— Что видите, то и есть. Никаких секретов нет. Если что-то раздевается, так раздевается, если падает — падает, если тает лед, так тает. И все. Возможно, единственное: Клавдий с чашей там простреливается. Из пневматической винтовки. Но вчера не очень хорошо прострелило: какая-то дырка. А иногда она взрывается, как...

Полония мы сделали с иронией, это веселая смерть. Дай Бог каждому так умереть (смех, аплодисменты). Мы не спекулируем. Я не подумал, что мы любим показывать, как человек умирает. Ну, наверное, это так случайно... Вообще нехорошо показывать... Шекспир правильно делал, что многое у него за сценой. Ну все, наверное...

...И все же об одной загадке стоит добавить. В спектакле Клавдий подносит к губам огромный бокал красного вина и вдруг он... взрывается. Артист сидит на троне, будто в крови. Някрошюса после той пресс-конференции спросили: «Как вы это сделали?» Эймнтас задумался и сказал: «Все просто. Я стою за кулисами и метко стреляю из пневматической винтовки...» «О, так просто и гениально!» «Да...» И уходя, сказал: «Но вообще-то я по-другому сделал...»

Заметили ошибку? Сообщите нам о ней!

Пожалуйста, выделите в тексте соответствующий фрагмент и нажмите Ctrl+Enter.

Пожалуйста, выделите в тексте соответствующий фрагмент и нажмите Сообщить об ошибке.

Популярные
Рекомендуем

Уведомляем, что на портале Lsm.lv используются т.н. cookie-файлы (cookies). Продолжая использовать портал, вы соглашаетсь с размещением и хранением cookie-файлов в вашем устройстве. Подробнее

Принять и продолжить